Шоковая терапия для зрителей от скандального режиссера

Шоковая терапия

На Каннском кинофестивале разгорелся скандал вокруг «Антихриста». Фильм с таким пугающим названием представил прославленный датчанин Ларс фон Триер. Во время просмотра картины зрители то возмущенно свистели, то смеялись, то закрывали глаза от ужаса и отвращения.

Сам режиссер назвал свою новую работу терапией от депрессии, которой он страдает уже два года. Была ли попытка самолечения успешной, пока неясно, но «Антихрист» явно шокировал публику и привел в недоумение кинокритиков.

Корреспондент НТВ Вадим Глускер — о провокационной ленте Ларса фон Триера.

Он посвятил свой фильм Андрею Тарковскому. Фильм, который поверг в шок Каннский фестиваль, а во время пресс-показа которого фестивальная публика вопила, смеялась, свистела. При этом Ларс фон Триер, известный своими провокациями на экране, в своем посвящении Тарковскому фильма «Антихрист» ничуть не лукавил. Он действительно считает Тарковского ни больше ни меньше своим учителем, благодаря которому он и пришел в кино.

Фестивальной критике такие объяснения не понравились. Кто-то заметил даже, что «Антихрист» — это не что иное, как оскорбление памяти и наследия Тарковского. В связи с этим от Ларса фон Триера на пресс-конференции потребовали если не извинений, то разъяснений и, что называется, получили сполна.

Ларс фон Триер, кинорежиссер: «Что за странный вопрос? С какой стати я должен извиняться? Вы у меня в гостях. И этот маленький фильм, к которому я питаю самые нежные чувства, я сделал для себя, а не для вас или какой-то аудитории. Не думаю, что я должен кому-то что-то объяснять».

Что же такое «Антихрист»? По сути фильм ужасов на тему распада человека и природы. Лента открывается сценой смерти выпавшего из окна в присутствии родителей ребенка. И далее, по сюжету, герой, которого играет Уиллем Дефо, терапевт, пытается помочь своей жене, Шарлотте Гинсбур, справиться с депрессией, которая охватила ее после утраты любимого ребенка.

Для реабилитации супружеская пара решает уехать в заброшенную хижину в лесу с символическим названием «Эдем». Однако внезапно женщина теряет контроль над своими чувствами и начинает истязать саму себя и своего мужа.

В «Антихристе» фильм ужасов соседствует с порнографией. В картине — масса сцен насилия, и даже членовредительства. А все потому, оказывается, что «Антихрист» возник из длившейся два года тяжелой депрессии самого Ларса фон Триера.

Ларс фон Триер, кинорежиссер: «Я ничего не пытаюсь кому-то сказать. В других фильмах я был более понятен, более расчетлив, более логичен. А сейчас я перенес на экран свой сон».

Вот такая шоковая терапия от датского режиссера. И как заявил Ларс фон Триер, единственное, в чем он точно уверен, что это самый важный фильм в его кинокарьере.

Ларс фон Триер, кинорежиссер: «Мне не приходилось выбирать. Мною руководил Бог. Я лучший режиссер в мире».

Ларса фон Триера всегда считали так называемым «каннским любимчиком», «режиссером фестивальной обоймы», который что ни снимет, так сразу в основном конкурсе фестиваля. Так было и с картиной «Рассекая волны», так было и с «Догвиллем».

Было это в свое время и в 2000 году с картиной «Танцующая в темноте», за которую Ларс фон Триер получил «Золотую пальмовую ветвь» кинофестиваля. Что будет теперь после картины «Антихрист» и с Ларсом фон Триером и с Каннами, сказать очень сложно. Одно радует: режиссер все-таки избавился от депрессии.

Шоковая терапия

Главными событиями 14-го тура российской премьер-лиги стал скандал в Нижнем Новгороде и столичное дерби «Локомотив» — «Спартак». «Труд» подводит итоги футбольного уик-энда.

Матч «Волга» — «Зенит» продолжится в прокуратуре

Рядовая игра в Нижнем Новгороде войдет в историю нашего футбола: лучший бомбардир чемпионата России зенитовец Данко Лазович получил удар электрошокером. После матча сербский форвард по традиции направился к сектору с болельщиками сине-бело-голубых , чтобы кинуть им футболку, а те выбежали навстречу, на беговую дорожку. Но полиция не дремала.

Разгоняя толпу, стражи порядка не разбирали ни фанатов, ни игроков. В итоге — «электротравма и ожог первой степени подлопаточной области справа». Таков диагноз, поставленный Лазовичу врачами: теперь Данко предстоят ежедневные перевязки до полного выздоровления.

Факт нанесения сербу травмы подтвердили и его одноклубники: голкипер Вячеслав Малафеев даже в шутку пообещал, что в следующий раз игрокам придется взять травматические пистолеты. Но у нижегородской полиции другое мнение: в руках виновника ситуации был электрошокер, но он не применялся. Высшие чины российского футбола по традиции воздержались от решений на скорую руку, переведя инцидент в регистр «тщательного беспристрастного расследования».

По всей видимости, исследовать придется не только торс Лазовича: шокер стал кульминацией конфликта зенитовских болельщиков и местного ОМОНа. Завязкой ему послужило то, что вместо заявленных 1700 (столько вмещает гостевой сектор нижегородского стадиона) на берега Волги пожаловали 4 тысячи питерцев. Незваные гости разместились на соседних секторах, а во время матча попытались собраться кучнее. Тут и принялись орудовать стражи порядка, пресекая любые попытки «путешествий» по трибунам. Зенитовцы ответили шквальным огнем из пиротехники и 220 поврежденными креслами. Закончилось все избиением полицейскими одного из лидеров фан-движения на выходе со стадиона.

Тут мнения сторон также разделились: «Зенит» назвал организацию матча «отвратительной», действия ОМОНа — «беспричинной жестокостью», а глава «Газпрома» Миллер заявил, что нельзя путать стадион с полигоном. «Волга» же в лице президента Гойхмана возмутилась «хамским» поведением гостевых болельщиков. Теперь оба клуба собираются выяснять отношения в прокуратуре.

Судя по всему, это лишь начало длинной истории. Беспрецедентный случай — повод привлечь внимание к проблеме обеспечения порядка на стадионах. Президент РФС Сергей Фурсенко не преминул предположить, что кто-то в корыстных целях подогревает ситуацию вокруг нижегородского побоища. Но, как это ни парадоксально, самым заинтересованным лицом здесь выглядят болельщики, для которых поход на футбол, особенно на фанатский сектор, сродни экстремальному виду спорта. Их жалобы на агрессию со стороны правоохранительных органов так часты, что на них уже никто не обращает внимания.

Вместе с тем, для чемпионата мира 2018 года существующая ныне практика организации матчей не годится, ведь по международным стандартам на стадионах должны работать стюарды, а не полицейские. Что же касается вопиющих нарушений в Нижнем Новгороде (по сообщению службы безопасности «Зенита», местная полиция не была знакома с положениями регламента о разрешенном поведении фанатов и не имела права использовать спецсредства, то есть электрошокеры), то они наверняка станут предметом смакования западной прессы.

Показателен комментарий шокированного Лазовича: «Удивительно, что такое в принципе может происходить где-то на спортивных соревнованиях; но здесь, в России, видимо, возможно абсолютно все». Сюда стоит добавить и недавнее скандальное интервью экс-тренера «Терека» Руда Гуллита, представившего жизнь и работу в Грозном в черном свете. Вероятно, в ходе летней трансферной кампании иностранные игроки лишний раз подумают, прежде чем ехать в наш чемпионат.

«Спартак» могут наказать матчем без зрителей

Неспокойно было и на центральном матче тура — в Черкизово встречались столичные «Локомотив» и «Спартак». Полиция задержала около 200 болельщиков, что является внушительной цифрой даже по меркам российского футбола. Наибольшее внимание приковала к себе спартаковская пиротехника, из-за которой некоторые фанаты получили травмы, а сам матч был остановлен на несколько минут. Подобные инциденты уже случались в этом сезоне, поэтому теперь красно-белые рецидивисты рискуют понести самое тяжкое наказание: следующий домашний матч «Спартак» может провести при пустых трибунах.

Впрочем, эмоции красно-белых «ультрас» можно оправдать: гвоздь программы 14-го тура получился на загляденье. Счет 2:0 в пользу номинальных гостей, позволивший им прервать серию из трех матчей без побед, не вполне отражает соотношения сил: несмотря на то что почти весь второй тайм «Локо» провел в меньшинстве, борьба шла до финального свистка. А пока на табло горели нули («Спартак» выстрелил дуплетом перед самым перерывом — на 44-й и 45-й минутах), «железнодорожники» и вовсе переигрывали оппонентов. Неудивительно, что послематчевые комментарии тренеров получились диаметрально противоположными. Владимир Маминов досадовал на поражение, но был доволен действиями подопечных, а Валерий Карпин выражал удовлетворение результатом, но никак не игрой.

Между тем выяснилось, что «Спартак» лучше соперника умеет справляться с кадровыми проблемами. Именно прорехи в составе (в Черкизово Карпин недосчитался едва ли не половины основы) обеспечили участие в игре Ананидзе и Родри — и оба в кризисной ситуации отметились первыми голами в текущем сезоне. В то время как защитник красно-зеленых Илич, также подменявший травмированного одноклубника, с задачей не справился: именно на его совести второй пропущенный мяч.

На нашем сайте действуют правила поведения, которые мы настоятельно просим соблюдать. В комментариях запрещены:

  • ненормативная лексика
  • призывы к насилию, оскорбления на национальной почве
  • оскорбления авторов материалов, других пользователей сайта
  • реклама, ссылки на иные ресурсы, телефоны и другие контакты

Редакция не занимается проверкой контактов, расценивая их как априори вредные для других пользователей. Сообщения с перечисленными нарушениями удаляются модератором. Также мы уведомляем, что редакция не несет ответственности за содержание комментариев, даже если позиция пользователей не совпадает с мнением редакции

Шоковая терапия

Треш «Садового кольца» может означать начало отхода от «жевательного» контента, утвердившегося на телеэкранах, но своего зрителя сериалу найти будет непросто.

16:27, 27.06.2018 // Росбалт, Блогосфера

Есть такие фильмы и книги, после которых возникает ощущение, будто тебе пришлось ползти по битому стеклу. Это не вписывается в представления о культурном досуге, который все-таки в большей степени воспринимается как развлечение, чем как наука.

Поэтому такие проекты, как сериалы Валерии Гай Германики и ее фильм «Все умрут, а я останусь», фильмы Алексея Балабанова, Василия Сигарева, Алексея Попогребского, обласканы профессиональными ценителями и теми, кто хочет к ним примкнуть, но зачастую вызывают недоумение у рядового зрителя: зачем мне это показывают?

В чем причина этого недовольства и нужно ли такое искусство массовой аудитории, — такие вопросы возникают после сериала «Садовое кольцо».

Продюсер проекта Валерий Тодоровский считает, что жанр сериала можно трактовать как социальную драму с вкраплениями триллера и детектива. Есть мнение, что «Садовое кольцо» схоже с другими его работами — сериалами «Оптимисты» и «Оттепель», но это скорее относится к отдельным актерам (Евгения Брик, Анатолий Белый, Максим Виторган, Федор Лавров), уже снимавшимся у Тодоровского, чем к авторскому почерку.

По сюжету, персонажам и душевному настрою новый сериал так резко контрастирует с прежними «окультуренными» проектами центральных каналов, что чувствуется поистине «свежая кровь». То, что не смог сделать сам Тодоровский, вероятно, сделали автор сценария, писатель Анна Козлова, уже работавшая над такими неоднозначными проектами, как «Развод» и «Краткий курс счастливой жизни», и молодой режиссер Алексей Смирнов (это первый его крупный проект), изобразив поистине прозаическую драму, окрашенную под цвет ядовито-зеленых стен в казенных учреждениях. А то, что герои являются в основном представителями заветного среднего класса, усугубляет тягостное впечатление. Для того ли людям даны бизнес-таланты, возможности развития, благоприятные условия жизни, не вынуждающие думать о куске хлеба, чтобы только лгать, совращать, говорить отвратительные вещи и заботясь лишь о желудке и понтах?

И здесь мы не увидим никакого обаятельного налета наивной эпохи, в которой, как сейчас любят говорить, «хорошо мы плохо жили». Это жизнь, которая происходит сейчас, и она, во всяком случае, в этом сериале, просто чудовищна.

Анонс вроде бы не предполагает ничего такого, что мы не видели бы ранее, — истории о семьях, держащихся на одних бестелесных фантазиях и верности традициям, стали уже постоянным явлением в нашей массовой литературе и кино. Но стоит посмотреть хотя бы несколько серий, и становится понятно, что страшны тут не женские иллюзии главной героини, не полигамность ее супруга, не отсутствие искренних чувств между людьми, у которых есть общие гены, и даже не конфликт поколений — ведь в основе сюжета лежит таинственное исчезновение мальчика из якобы счастливой семьи.

Поражает в этой истории безмерно злой, трезвый и бескомпромиссный подход ко всем теневым сторонам нашей жизни, на которых мы предпочитаем не заострять внимание, чтобы не портить внешних впечатлений и не омрачать собственный покой. В других фильмах и сериалах пороки сглажены кроткими и оптимистичными заповедями семейных психологов: слабости нужно прощать, ибо главное — сохранить отношения, ведь у вас общая жизнь, а это куда важнее альковных дел. И вдруг нам швыряют в лицо — дворовым жаргоном, замешанным на грубой физиологии: да нет никаких отношений, нет никакой высокой цели, нечего сохранять. Все, что у вас есть, — это ваш глупый и жалкий имидж, за который вы цепляетесь, не замечая, во сколько порой обходится его поддержание.

И чтобы зритель не обольщался, практически все герои — Вера Смолина (ее играет Мария Миронова), ее муж Андрей, ее сестра и мать, друзья семьи с дочкой-наркоманкой, — выглядят моральными уродами, невзирая на все возможные пережитые ими психологические травмы. Их жизненное кредо — лишь бы мне нравилось. И прилизанность картинки семейного быта, а также образа жизни молодой буржуазной прослойки, находится в одном ряду с наличием машины, шубы, стильного «лука» и возможности проводить отпуск на дорогих курортах. Эти люди в самые жуткие моменты не выпускают из рук стаканчики из модной кофейни, беспокоятся из-за сломанного ногтя и тревожатся, оплачен ли абонемент на фитнес. А уж когда речь идет о забытом в машине флаконе духов за баснословную сумму в евро — эмоций, ей-богу, больше, чем при всплывании очередной несимпатичной тайны исчезнувшего сына. Они не видят, чем и как живут их близкие, зато прекрасно помнят, на каком мероприятии пробовали канапе с креветками. Они вдохновенно рассказывают о помаде для узниц в концлагере, резюмируя, что женщина всегда должна быть красивой — остальное, судя по мелочности, жадности, пошлости и прожорливости этих персонажей (речь, понятно, не только о еде), не имеет никакого значения.

А главная героиня Вера с дегенеративным упорством продолжает твердить, что у ее семьи все будет хорошо. Она занимается тоже модным нынче делом — спасением жертв супружеского насилия, и не ведает, что это сплошной самообман, на котором более дальновидные и менее сентиментальные люди давно разрабатывают свою «золотую жилу». В самом деле, как человек, который не видит кошмара, творящегося в его доме, может убедить других раскрыть глаза?

Возможно, именно последнюю задачу авторы сериала и поставили перед собой, наполнив диалоги крутыми ругательствами, смакованием самых дурнопахнущих интимных подробностей и предельной откровенностью в духе «Мне нас… что будет с другими людьми». И эти слова принадлежат именно Вере, благотворительнице и несчастной матери…

Реальная жизнь не так беспросветна, как в этом сериале, но и не так проста, как пытаются нам внушить «проекты-фастфуды», которые каналы прогоняют по четыре серии в день, а зрители столь же стремительно забывают. Поэтому их стоит хоть иногда разбавлять.

В свое время передача «Закрытый показ» с Александром Гордоном при всей своей неоднородности выполняла задачу по насыщению телевидения альтернативным контентом и приобщению массового зрителя к новинкам без помощи агрессивной рекламы и надоевших медийных лиц. Возможно, появление «Садового кольца» — хороший знак, свидетельство того, что деятели голубого экрана задумались о некой «перезагрузке», пусть даже и с помощью натурального треша. Перерастет ли это в положительную тенденцию — узнаем с началом нового сезона.

Шоковая терапия для современного зрителя

«Шок». Так столичная критика оценила работу провинциального театра, представленную в одной из самых престижных номинаций XVII «Золотой маски». На звание «лучшего драматического спектакля большой формы» претендует «Екатерина Ивановна» Ярославского театра драмы имени Волкова. Режиссер Евгений Марчелли называет постановку просто – «драма с разрывом». Сценическая история самой сложной пьесы Леонида Андреева, действительно, не менее драматична, чем судьбы ее героев. Премьера 1912-го года – в самом Художественном театре – провалилась. Примеры последующих постановок за весь минувший век можно пересчитать по пальцам. В версии Марчелли есть и протест против современного общества потребления, и трагедия вечного непонимания между мужчиной и женщиной. Рассказывают «Новости культуры».

Неожиданно, когда в зале еще даже не выключен свет, и зрители только-только готовятся, этот спектакль уже – оглушает, выстрелы, один за другим, из одной кулисы в другую, проносится та, которую сначала сам муж называет недотрога Екатерина Ивановна, но уже скоро для многих мужчин она будет просто Катя.
Женщина, обвиненная мужем в измене, измены не совершавшая, его выстрелами даже не раненая, но ставшая словно мертвой – морально, изменит и с первым и с каждым попавшимся, но кем — из когда-то нежной и идеальной станет – вульгарной, порочной или она все-таки жертва. Петербуржская актриса Анастасия Светлова, в черном, потом в белом, в простыне, и наконец – несколько раз будет на сцене полностью обнаженной.

«В этом спектакле мне кажется это абсолютная необходимость для того, чтобы очень крупно показать насколько женщина перестает быть для окружающих женщиной, то есть есть некое что-то, это, то есть бездушное, неинтересное, не женщина вовсе, а вещь», — говорит актриса.

Сцена выдвинута в зал, семейная драма разыгрывается не просто на глазах, а будто среди самих зрителей – вопросы, понятные каждому, что ищут в любви мужчина и женщина, что для каждого значит семья, и почему друг для друга они все равно что — с другой планеты. И как, главный герой, хотевший убить только из одного подозрения, потом сам накрасит Екатерине Ивановне губы, наденет чулки, отправив в очередное путешествие.

«Скажу так, больше всего меня интересует, до чего может дойти градус мужской ревности. Насколько человек может застрять в нем и не может выпутаться, несмотря на то, что уже не совсем верит в то, что он придумал, насколько это сопрягается с моим пониманием, с моим смыслом и с моей возможностью ревновать любимую женщину. Это меня больше всего волновало, тревожило и иногда даже напрягало», — говорит актер Владимир Майзингер.

Стол – как символ семьи и уюта, белая стена – с самого начала герои перед ней как перед чем-то неразрешимым, стена потом станет черной, когда разрушится семья, и вовсе появятся красные кабинеты и зеленый рояль – не просто агрессивные, цвета – раздражающие, а зрители к этому времени уже и так на пределе. В Ярославле многие не выдерживали, уходили из зала, не дождавшись финала, спектакль назвали непристойным и пошлым, героиню не приняли. Режиссер Евгений Марчелли ею, напротив, словно любуется, ее на все сто процентов оправдывает.

«В истории уничтожения красоты, потому что она все-таки идеал или символ женской красоты, в истории уничтожения виноват, на мой взгляд, мужчина. Он не может отнестись спокойно к женской красоте, даже не только внешней, он должен этим овладеть, а потом уничтожить, чтобы никто не смог больше этим владеть», — говорит режиссер.

Битвы вокруг Екатерины Ивановны шли уже в начале ХХ века. Поставивший ее Немирович-Данченко называл пьесу колючей, в письме автору Леониду Андрееву надеялся, что публика все таки не выцарапает друг другу глаза. Героиню одни обвиняли, другие защищали – мимо такого произведения, конечно, не мог пройти театральный провокатор Евгений Марчелли.

Шоковая терапия

Рецензии на спектакли >>

Подавляющее большинство ныне живущих на планете людей не помнят ужасов фашизма. Для них газовые камеры Освенцима, пылающая Хатынь, голодная смерть детей, женщин и стариков Ленинграда — сухие строчки учебников. Цинично, но психологически верно заметил Иосиф Сталин: «Смерть одного человека — трагедия, миллионов — статистика». Так уж устроен человек: адекватно реагировать на боль, ужас, гибель великого множества собратьев он не способен: если бы наша психика не ставила «барьеров», мы просто умерли бы от эмоционального шока.

А потому безотказным приёмом искусства издавна является показ трагедии миллионов через судьбу одного, «выхваченного из толпы», героя. В этом случае «облиться слезами над вымыслом» — проще и естественней. Этот приём и использует известный польский драматург Инамар Вилквист в пьесе «Ночь Гельвера», поставленной Королёвским драматическим театром.
На сцене все полтора часа действия спектакля, обозначенного в афише как «история одной ночи», только двое — он и она, Гельвер и Карла. Впрочем, завязка сюжета бесконечно далека от банально-романтичной, несмотря на то что эти два человека, безусловно, очень любят друг друга. Просто Карла — что-то вроде приёмной матери для Гельвера, практически своего ровесника, слабоумного, с большим отставанием в развитии. В свои тридцать он видит мир глазами то пятилетнего, то десятилетнего мальчика, любит играть в солдатики и с удручающей непосредственностью рассказывает о том, чему был свидетелем. А видит он вещи страшные: в Германии только что пришли к власти национал-социалисты, на улице пылает костёл и маленькие магазинчики, где только вчера они с Карлой, мило болтая с хозяевами, выбирали продукты. Из соседнего дома разъярённые подонки вытаскивают «старых Вильдов, у которых маленький внучок Тадя, тот, что так смешно смеётся». И знакомый Гельвера, которым он так восхищается, потому что «Гильберт подарил ему флаг, значок и фуражку и говорит, что из него ещё выйдет лихой солдат» — так вот, этот подонок хватает еврейского малыша за ноги и бьёт головой о стенку. Потому что, как объясняет Гильберт, «есть люди, а есть — сволочи». И бедный душевнобольной, попав под влияние нациста, исступлённо выкрикивает: «Сволочи, сволочи!», врубает на полную мощь военные марши, третирует Карлу требованием учить строевые команды и сборами «в лагерь». Вся грязь и подлость, весь ужас происходящего — всё, что запомнил бы, но постеснялся воспроизвести даже несмышлёный ребёнок, льётся с уст бедняги, не ведающего, что он творит. Гельвер даже пытается «муштровать» приёмную мать, и, глядя на этого плотно сбитого, физически сильного малого, пугаешься за Карлу, хрупкую, ещё молодую, но очень сильно побитую жизнью женщину.
Когда-то судьба улыбалась ей: она была замужем за человеком, которого любила и который любил её, у них был домик, садик и простое, безмятежное счастье. Всё обрушилось в момент, когда Карла родила дочь. Девочка появилась на свет с врождёнными уродствами и «была похожа на маленькую обезьянку». Муж отворачивался от младенца со словами: «Это не может быть мой ребёнок!», да и сама мать, как ни старалась, не могла полюбить дочь. А та кричала, истошно кричала день и ночь. И однажды, когда муж, не выдержав, бросился из дома вон, Карла взяла младенца и отнесла в приют, оставила у входа. Наутро мужчина вернулся, сказал, что многое понял, просит простить его и что они теперь будут очень-очень любить «свою обезьянку». Несчастная женщина кинулась в приют, но ребёнка ей не отдали, и невозможно было выяснить, что с ним стало. Муж отрёкся от Карлы, она долго искала дочь, но та, по-видимому, погибла. И тогда женщина решила забрать из приюта Гельвера, который обратился к ней с типичным детдомовским вопросом: «Ты моя мама?» Так они и живут — скромно, незаметно, и лишь изредка наведываются в клинику, где Гельвер должен «правильно отвечать на вопросы, чтобы не попасть назад, в приют». Конечно, от женщины требуется поистине христианское терпение, и всё же эта размеренная жизнь — не полное прежнее одиночество. Однако «век-волкодав» врывается в скромное жилище вместе с криками разнузданной толпы, звуками выстрелов, воем сирен и лаем овчарок. Идёт борьба за «чистоту арийской расы». Карла понимает, что Гельвера, как и всех окрестных «дурачков» и инвалидов, ждут издевательства и мучительная смерть. Она делает попытку отправить беднягу подальше от обезумевшего города, в деревню. Но и это не удаётся: тот же Гильберт узнаёт на вокзале «кретина» и бросает в грузовик, переполненный другими убогими. Гельвер смог убежать, но Карла знает: не сегодня вечером, так завтра утром за ним придут. И решает отравить своего подопечного, причём смертельную дозу таблеток он, по её просьбе, послушно пьёт сам, не желая огорчать «маму».
Собственно, пересказывать сюжет спектакля — не лучший тон. Но как иначе объяснить, какая психологическая нагрузка ложится и на молодых актёров (Алексея Чёрного и Екатерину Катюхину), и на зрителей, наблюдающих за трагедией с расстояния вытянутой руки (по замыслу режиссёра Андрея Крючкова, зрительские места — не более 50 — располагаются прямо на сцене). Это даёт острый эффект присутствия в бедной немецкой квартирке 30-х со скудной мебелью и окном, периодически окрашивающимся заревом пожаров. Оба актёра играют замечательно: всё время спектакля проходит «на нерве», безоговорочно веришь и в слабоумие героя, и в бесконечное терпение и женскую драму героини. Зрители сопереживают героям так, что к середине спектакля почти видимым становится окутывающее зал мощное энергетическое поле. Над «гудящей» от напряжения сценой повисли незаданные, но явственные вопросы: «Почему люди, сбиваясь в толпу, так легко превращаются в нелюдей? Как допускает Бог мучения и смерть невинных, почему даёт силу и власть недочеловекам?»
Спектакль, безусловно, шоковый, смотреть его почти так же трудно, как и играть. Но раз в России (в России!) практически легально действуют фашистские молодёжные формирования, в подмосковных лесах работают лагеря для подготовки боевиков-скинхедов, а в родном Королёве проходят несанкционированные митинги экстремистски настроенных националистических партий, может, обществу необходим шок? Может, кого-то из молодых поход в театр излечит от вожделения, с которым иные тинейджеры поглядывают на «крутые прикиды» и боевую выправку «скинов»? Или — сценическое действо разбудит в них генетическую память об ужасах фашизма, сидящую «в крови» практически каждого жителя нашей страны?
Мне кажется, «Ночь Гельвера» стоит показать старшеклассникам всех школ, учащимся училищ, студентам. В этом случае я — за шоковую терапию.

Шоковая терапия
/ Искусство

«Кино делается для потрясений. Зрителю иногда нужно что-то, проникающее чуть глубже радужной оболочки глаза», — утверждает продюсер Сергей Сельянов

«Брат», «Брат-2», «Олигарх», «Кукушка», «Жмурки», «Бумер. Фильм второй». На продюсерском счету Сергея Сельянова фильмы, которые не просто стали успешными, но приобрели статус культовых. Новый совместный проект Сельянова и режиссера Алексея Балабанова «Груз 200» — один из самых скандальных фильмов в новейшей истории отечественного кинематографа. Накануне его выхода в прокат Сергей Сельянов рассказал «Итогам» о продюсерской стратегии.

— Сергей Михайлович, признайтесь: вас самого после «Груза» ночные кошмары не мучают?

— Какие кошмары?! Радуемся. Исключительно сильное кино получилось. Ради этого и работаем, пытаемся снимать фильмы, которые могут, что называется, пробить аудиторию, на какое-то время остаться в умах. Если кино удачное, как в случае с «Братом», например, или «Кукушкой», а теперь с «Грузом», — это счастье.

— Счастье счастьем, но не боитесь, что у фильма в последний момент отзовут прокатное удостоверение, положат на полку? Уж очень жесток.

— Волков бояться — в лес не ходить. Если постоянно переживать о том, что скажет какая-нибудь Марьиванна, зачем тогда вообще снимать кино?

— Для зрителя, для кассы. Вы действительно думаете, что этот проект окажется прибыльным?

— Никогда не стремился выбить из картины копейку любой ценой. Более того, могу сказать, что в случае с лентой Балабанова мы сокращаем зрительскую аудиторию сознательно. Могли бы сделать копий двести, а делаем всего 50-60. Случайные люди, забредшие в кинотеатр скоротать пару часов, нам не нужны. Хотим, чтобы зритель, действительно настроенный посмотреть картину, предпринял некоторое усилие. Помните, как лет пять — семь назад, когда кинотеатров было мало, человек садился в метро и ехал, чтобы увидеть фильм, который его заинтересовал? Вот и опять поедет.

— Вы подняли вокруг «Груза» такой шум, что многие из потенциальных зрителей увидели его задолго до премьеры. Полуподпольные показы, просмотры. Про фильм уже шутят: мол, кино с «VIP-прокатом».

— Да, забавно. А если серьезно, мы не мастера по части дешевых эффектов. «Секрет, ничего заранее не расскажем, приходите, дети, в кино» — чтобы потом этих «детей» ка-а-а-к треснуть обухом по башке. Я ведь четко осознаю: «Груз» — в нашем кинематографическом пейзаже — совершенно отдельное, ни на что не похожее явление. Мне кажется, многие, посмотрев фильм и испытав противоречивые эмоции, все-таки будут нам благодарны. Хоть что-нибудь про себя да про страну поймут. Кино ведь делается для потрясений. Зрителю иногда нужно что-то, проникающее чуть глубже радужной оболочки глаза. Нечто для души, ума, сердца. Не каждый день, боже упаси, и даже не каждый месяц, но иногда необходимо.

— На международный рынок вы прорываться намерены?

— Россия в международный рынок слабо интегрирована. Кино — это бизнес, и европейские бизнесмены не рвутся пускать на свою поляну новых игроков.

«Груз 200» недавно показывали на каннском кинорынке, был закрытый просмотр для потенциальных покупателей. Набился целый зал. Будет ли результат — я пока не знаю. Кино радикальное, в том числе и для западного зрителя. Покупатели могут сробеть, даже если фильм понравится. Итальянцам гораздо проще приобрести, например, немецкую картину — она застрахована субсидиями Евросоюза, так что прокатчики не прогорят, даже если фильм не соберет ни евроцента. А в случае с российским продуктом риски утраиваются.

И потом. Я, конечно, в голову к западному зрителю залезть не могу, но мне кажется, что «Груз 200» не будет ему понятен. Хотя бы потому, что существенная часть поэтики фильма построена на саундтреке — на советских хитах.

— Зарубежный зритель не поймет, отечественный — не доедет до кинотеатра. Уникальное спокойствие для продюсера, особенно сегодня, когда, напротив, принято мериться бокс-офисами.

— Да не верю я этим цифрам! В большинстве случаев суммы завышают. Одни, чтобы привлечь инвесторов: мол, раз ты заработал такие деньги, значит, с тобой выгодно сотрудничать. Другие просто хотят потешить амбицию. Это чисто пацанский понт: твой фильм собрал пятнадцать миллионов, а мой соберет тридцать — я круче! Игроков на этом рынке сейчас много, и все они очень тщеславны.

— Может, это и хорошо: киноиндустрия складывается?

— Индустрии пока нет. Кинопроизводство в России остается системно убыточным. Не поверите, но сейчас ситуация еще хуже, чем пару лет назад. На фильме зарабатывают все, кто угодно, кроме его непосредственных производителей. Кинопрокат — это бизнес, кинопоказ — бизнес, рекламное обслуживание — бизнес. Опять же, бюджеты растут, актерские гонорары уже соответствуют европейским ставкам. И в этом смысле они находятся вне рынка.

— Но вы же продюсер. Чего ж не пошлете подальше актера, который требует астрономические деньги?

— А вот в Голливуде приглашают знаменитость в проект, а она говорит: мол, если я тебе нужен, плати 20 миллионов. Не хочешь — твои проблемы. И будьте уверены: один продюсер пошлет, другой пошлет, а третий непременно заплатит. Вся штука в том, что в нашем кино катастрофически не хватает кадров. Объемы кино и телепроизводства по сравнению с советским периодом увеличились минимум в 5-7 раз. А количество школ, где готовят профессионалов, по-прежнему можно пересчитать по пальцам: ВГИК, Высшие курсы. В таких условиях хорошо подготовленные работники оказываются товаром дефицитным, а следовательно, дорогим. Но мы платим: хороший фильм без первоклассных актеров снять невозможно.

— Ваши продюсерские интересы крайне разносторонни: то арт-хаус снимете, то в мейнстрим окунетесь. Сейчас, к примеру, готовите к прокату блокбастер Сергея Бодрова «Монгол» с бюджетом в 15 миллионов евро. Это политика компании?

— Моя компания СТВ руководствуется двумя девизами. Оба китайские: «Опора на собственные силы» и «Пусть расцветают сто цветов». Мне интересно работать и с большими, и с маленькими фильмами. Это два разных вида деятельности. Главное, чтобы выходили качественные картины, и в запасе всегда имелось несколько сильных проектов — не люблю сидеть в простое.

«Монгол» — действительно широкомасштабный проект, который делали люди из нескольких стран — немцы, казахи, русские, американцы. Монтирует его, скажем, Зак Стэнберг, лауреат премии «Оскар» за фильм «Матрица». Картина заинтересовала Боба Берна, который прокатывал в США «Страсти Христовы». А если интерес есть в Америке — фильм прозвучит и во всем мире.

Деньги, вырученные от больших лент, я пускаю на производство небольших арт-хаусных фильмов, которые могут прогреметь, а могут и провалиться. Особенно это касается дебютов — таких, как в свое время «Бумер» Петра Буслова, а сейчас — «Кремень» Алексея Мизгирева.

— «Кремень» уж наверняка выстрелит. Недаром эту картину уже называют «Брат-3».

— Я не люблю проводить аналогии с другими картинами. Кино в России — продукт пока штучный. А во-вторых, дебют априори не может быть обречен на успех.

. Если сотрудничаешь с новичком — будь готов ко всему. Если гонишься за длинным рублем, займись другим видом деятельности — в России для этого уйма возможностей. Для меня деньги — это то, что в бумажнике. То, чем можно оплатить счет в ресторане, то, на что в магазине можно купить рубашку. Все остальное — сульфат магния (вещество, которое используют для проявления пленки. — «Итоги»). Без этого фильм не сделать. Он всегда должен быть в наличии, но мешками его накапливать, по-моему, глупо.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: